patashnik

Море — универсальный отражатель. Весь день слушает, что происходит на расстоянии сотен тысяч световых лет, а потом, сбиваясь, рассказывает. Море волнуется раз. Главное, остаться с ним наедине и выслушать. Главное, ничего не забыть. Ночью море дышит звездами и говорит, говорит, говорит. Я слушаю космическую сагу, я вспоминаю, кто я такой. Море — это сумасшедшая прабабка, что хочет открыть тайну моего рождения, сует мне в безвольные руки фотографию насмерть пропавшего отца. Странно слушать о том, кто положил тебя на жертвенный стол судьбы, тем самым откупившись от преследователей. Странно думать, что ты произошел не из воздуха. Тебя зачинали не здесь, неистово шепчет прабабка. Зажимаешь уши. Ты наследник солнца, никак не уймется она. Зажимаешь уши. От истины одни неприятности, и ты больше ничего не желаешь знать.

Этот шелест словно выстрел в висок.

Нет другого языка, кроме того, что дан мне судьбой. Качаешься на качелях во дворе детского сада, гравитация суетится в груди. Жужжит назойливое небо. Тело — собранная пружина. Разворачиваются, как бутон, ноги, вспыхивает желудок. Голова — противовес, ускорение прильнуло к ступням. Повторяешь про себя заветное слово: ка-че-ли. Качели, качели, качеликачели ка. Раз за разом, пока выдерживает речь. Вдруг, как нарыв, лопается слово, и качели исчезают, растворяются, словно золотое кольцо в ведре, полном ртути, а ты падаешь все ниже и ниже. Ниже ка, ниже че. Омут слов, ил звуков, прелые листья во рту. Грозовое облако на горизонте. Кит, застывший посреди зимнего океана. Крутится земля, зацепившись за стальные перекладины.
Воспитатели отирают холодный пот с твоего лба.

Как будто рыцарь упал оземь и пророс городом. Из его позвоночника получилась река, из живота — туман над рекой, из доспехов его вышли дома с железными крышами, губы его обернулись каналами, печень — площадью, пупок — водосточной трубой, из ребер его сделали статуи, из колен — два десятка заброшенных замков, ногтями его выложили мостовые, из волос сплели чугунные решетки, слюну обратили в тучи, член перекинулся мостом через реку. Из ресниц сделали чаек, из ступней — люки, стелами стали пальцы, бледными прудами глаза.

В каждом повороте узнаю себя.

Карл Николаев бежит в Новосибирск. Юрий Каменский плачет в Свердловске. Разлученные биокоммуникаторы. Я всегда буду чувствовать тебя рядом. Если ты берешься за стакан воды, я немедленно откладываю все дела: ты можешь подавиться. Стоит тебе зевнуть, и я ложусь, коснувшись левым виском подушки, я жду, что ты будешь видеть во сне. Если ты едешь на море, перед глазами у меня мелькает голубой калейдоскоп: небо, вода, вода, небо, небо, небо, вода. Ты заходишь в волшебный сад — я зажмуриваюсь от аромата роз. Ты чиркнул спичкой, и я облизываю кончик обожженного пальца. Сегодня тебе нечем заняться, и я чувствую беспричинную тоску. Ты пьян, я не рискую садиться за руль. Ты читаешь книгу, и я по слогам произношу прочитанное.
Ты берешь в руки циркуль, павлина, рентгеновский снимок. Ты слышишь залп пушки, шорох шин, голос матери. Ты видишь закат, бытовую ссору, гнилое яблоко. По мере того, как ты продвигаешься на север, мне все сложнее согреться.
Твоя трехлетней давности боль не дает мне покоя. Твои древние чувства впечатались в меня, как папоротник в мел. Все, что кажется тебе неважным, я проживаю снова и снова. Твое настоящее смешано с твоим прошлым, и я всегда буду рядом, я всегда буду знать, что ты несчастен.

Драма.

Первый этап анатомирования открывает язык

Сваливаешься в неудобство, например, как в прорубь. Холодно сидеть. Стыдно уходить. Что-то жмет в районе тазобедренного кита. Вещи вырублены из фанеры, складываешь, они хрустят, пуговицы не расстегиваются одной рукой, вторая отмерзла позапрошлой ночью. Как это началось? Было ли так всегда? Да, с начала времен, в детстве поведут в парк, ты заблудишься среди сугробов, валенки наглотаются снега, все такое красивое — из окна электрички. Чтобы выйти на улицу, пододеваешь шерстяные рейтузы, накручиваешь счетчик шарфа, запаковываешь лоб в тоскливую шапку, и все равно потом лежишь в постели, сухой и горячий. Летом привезут синтетические платья, завяжут избыточные банты, мама опустится в тень бузины, обмахнется листом лопуха, а ты будешь сидеть с открытым ртом и думать о цветке мозоли на лодыжке. Эти босоножки, их привезли, кажется из Польши, белый ремешок, как ошейник на галерном рабе. Чешется лопатка. Из платья осыпаются нитки. Плетемся назад через пыльное поле. А выгонят на сцену — читать позорные стихи, вести викторины, репетировать пьески. Нежнейший детский стыд.
Да, память раскрывается перед нами угодливо и неумолимо, стоит сбросить маленький камешек в эту пропасть, и вот уже летишь кувырком, задевая эдельвейсы. Столовая в детском саду, столовая в школе, столовая в институте, столовая в городе Сочи. Болезненные вспышки. 
Теперь, как наследство невидимого дяди, как простыни, похороненные в сундуке, как комод, на который ложилась бабушкина рука, и по засыпающим комнатам шел шепот «приданое», неудобство стало секретной частью ее жизни. Это у меня в генах, соглашалась она, припоминая, что и в три года случалось терпеть. Переминаться с ноги на ногу на остановке, искать туалет в незнакомом городе, есть сухое печенье в походе, травить комаров.
По ночам откашливаться.
По ночам откашливаться.
По ночам откашливаться.

Любопытство — ресурс, который подходит к концу. Тропические леса лежат в руинах, Южный полюс привечает гостей. В горах толпятся туристы, щелкают камерами, словно пальцами. Пустыня растащена на сувениры, океан не бесконечен. В космосе всех тошнит.
Лето выступает, как разорившийся золотопромышленник, ни одного таинственного движения не осталось в кармане. Облака механически идут по кругу, звезды, как заведенные, встают в знакомые позы. По инерции сошел лед. Никаких особых секретов, волки спариваются, зевая, деревья складывают листья, как могла бы сложить руки уставшая гувернантка. Коралл увеличвается на два сантиметра в год. Спустя сотни лет по-прежнему розой пахнет роза. Наступит день, и природа будет спрашивать у нас, как ей поступить дальше.
Цвета навязчивы, как нежеланный любовник, запахи вульгарны, от тишины раскалывается голова. Кругом разбросаны крохи предыдущих эпох: кто-то жадно ел свободу, кто-то пожирал рабство, нам, в сущности, не досталось ни того ни другого. Автоматизм вселенной. Как мухи, жужжат самолеты, призванные убедить нас, что и там, на булавочной головке Африки нет новых, еще не избитых чувств. Истощение захватило самые глубокие слои земли, последние алмазы сонно протирают глаза, за ними следует только раскаленная добела пыль. В самое сердце неба посылаем мы стрелы, но и небо отвечает нам умеренным дождем. Исчерпана жизнь, высятся вдоль дорог ядовитые терриконы прошлых страстей.
К солнцу поднимается пар скуки. Душевная болезнь от переизбытка впечатлений.
Нам никогда не узнать, что такое любовь.

Волшебство, когда твой [лакуна] умирает. Расцветают невиданные цветы. Все, о чем ты думаешь в этот момент, это о красоте. В воздухе вылупляются новые запахи, вступают в брачный возраст новые цвета, стоит повернуть голову, и хрусталь пространства осыпается, разбитый движением ушей. Анатомический театр нежности. Дрожащей рукой коснись его тающих, как лед, волос. Смотри, как пламенеет его профиль. Растерявшись, загороди проход со стаканом холодной воды в руках.
Прошли года. Кто-то настраивает радиоприемник, будто слушает дыхание вымершего зверя — боясь пошевелиться и спугнуть. Помехи набегают волнами. Тонут, переворачиваясь, голоса далеких женщин (расстояние до них пропорциально квадрату незнакомости языка), диктор не успевает рассказать о землетря, седьмая симфония Баха прерывается заводским гудком. И вдруг кто-то слышит тебя, через сто лет он ловит запись твоего пылающего сердца, пытается разобрать, что ты чувствуешь, пытается выложить мозаику из обрывков твоего смятения, красо, анный, подвинь, заалело... Все, чем ты был в тот момент, превратилось в скелет динозавра, и все же осталось в памяти вселенной. 
Наконец, он получает твое безмолвное сообщение. 
Там сказано: началась новая жизнь.

Сон забивает глаза хлебными крошками. Хочется спать, спать, спать. Стать бабочкой, приколотой к кровати, превратиться во сне в гору, в которой проложены артерии изумрудов. Чтобы глаза путешествовали по заснеженному полю. Хочется спать, как спит женщина, которую возлюбил осел, как мужчина, в чьем горле застряла кость. Хочется спать, как спит проводница в вагоне, сложив древние ноги в знак радости и покоя. Как чахоточный пассажир, подсевший в городе М. (стоянка две минуты, поезд боится пошевелиться), он лежал в натужной тишине, не умея успокоить сердце, потом прокашлялся — неудобным, крохотным кашлем — и увидел только, как сквозь этот звук утекают аритмичность фонарей, полое лицо соседа по полке, шелуха битых яиц, маятник двери в туалет, запах запаха запаха запааах зааа... аааххх... и вдруг заснул, забыв о недостаче простыни. Спокойный сон людского общежития.
Я хочу спать так, будто из моей черепной коробки извлекли содержимое, выдолбив верхнюю хрупкую часть, и залили внутрь свинец, горячий сплав свинца с тоской, и лоб отныне примагничен к земле, в которой, как известно, спрятан сердечник мировой скорби.
Закройте мне веки, повесьте на них замок. Выньте ребенка из моей головы!